constantin74 (constantin74) wrote in chelchel_ru,
constantin74
constantin74
chelchel_ru

Теплоухов К. Н. Челябинские хроники. 1921 г.

Продолжение фрагментов воспоминаний Константина Николаевича Теплоухова
( из книги: Теплоухов К. Н. Челябинские хроники: 1899— 1924 гг. — Челябинск, 2001)
На фотографии: Здание городского приходского смешанного училища по Восточному бульвару. Это и есть школа Шумилова, где в 1921 году горожанам ставили "прививку" от оспы? (о чем речь ниже)

Здание городского приходского смешанного училища по Восточному бульвару


Краткое содержание мемуаров 1921 г.
Домашние дела. Турцинович. Кутепов. Экономика семьи (Результаты Торговли и обменов, изготовление мундштуков). Перевод в отдел учета производств. Приобретение лошади. Поиски хлеба (Удачная поездка Анны и Константина). Огородничество и пчеловодство На- значение инструктором химической промышленности губернии. Возвращение Владимира. Прививки против оспы. Домашняя жизнь. Подработки учителей И. Г. Горохова и П. П. Мегорского. Беседы со знакомыми. Арест Владимира. Доходы семь. Возвращение его рассказы. Ухудшение условии жизни. И. К. Осипов его рассказ об аресте и пребывании в Челябинской тюрьме. Свадьба Ольги.

Нового года не встречали, — хорошего ждать нечего.
С утра до вечера заботились о поддержании своего существования, беспрекословно выполняли все, что желает новая власть и... все же быстро катились еще под гору.
Я и дочери служили, жена хозяйничала, Костя учился; письма от Володи получали очень редко.
Дом заполнен по-прежнему; зала и столовая — наши, в кабинете — метеорологические приборы, в комнате на террасу — Овчинников и Турцинович, рядом с кухней — Зевакин, в новой кухне — Федоровы, в маленькой — Ефимка с бабой.
На праздники Овчинников куда-то уехал, Турцинович — один, видимо, скучает. Жена сжалилась, пригласила позавтракать и чайничать, — размяк.
Рассказал, как он попал сюда.
В г[ороде] Туле имелся большой казенный завод, выделывавший медные гильзы для ружей и винтовок; в Москве — другой, бывший Селье и Белло. Кому-то из начальства пришла блестящая мысль — соединить их в один и перевести на Урал — в более удобное место. Решено! — заводы разобрали, сняли все оборудование, машины, станки, — погрузили на несколько поездов; посадили туда же и более опытных рабочих. Прежних руководителей — инженеров и мастеров, как сомнительных людей, распустили. Вопрос о новых руководителях разрешили просто: забрали в Москву с десяток первых попавшихся инженеров и — на поезд — на новую работу... Турцинович упирался: «Я — гидротехник... ни одного патрона не видел даже!» — «Там увидите!»
Поехали, добрались до Златоуста. Златоустовцы руками развели: «Мы ничего не слыхали... у нас нет ни места, ни свободных корпусов для нового специального производства, ни материалов, ни людей!» Постояли поезда на запасных путях, — дальше...
То же самое в Кыштыме, Екатеринбурге, Тагиле, Кушве. Везде стояли и торговались по неделе и больше. Нервы у инженеров и рабочих начали выматываться, — начали утекать где кому понравится. Начальство, видя, что дело не выходит, смотрело на утекание сквозь пальцы. Разбежались все, вагоны с оборудованием оставили, где придется. Турцинович сбежал в Екатеринбурге, добрался до Челябинска и решил остаться пока здесь. Если относительно питание и неважно, то в Москве еще хуже. Последнее время они питались исключительно картошкой; он где-то служил, а жена его ходила по соседним деревням и выменивала картошку на что можно. Картошка мелкая, вся в грязи, — за последний месяц они съели 12 пудов. Топлива тоже нет, жгли книги, которых в Москве было много и — замечательно то, что картошка, сваренная на книгах русских авторов, имела другой вкус, чем на иностранных.
В химотделе все шло по-прежнему.
Надумал было организовать клееваренное производство. Материалы и помещение были, — остановка за станками для сушки клея, — вроде гамака, только чуть почаще и из более тонкой бечевки. В продаже, конечно, не было. Поручил агенту, приставленному к этому делу, найти бабу, умеющую вязать сетки. Агент — коммунист — нашел одну, — оказалась его жена, и скромно назначила 100 000 р. за штуку... Цена слишком высокая, — велел поискать другую, — он не нашел...
В химотделе нередко болтал с другим, фамилия — Куте- пов, не помню, что он делал. Кутепов — крестьянин из-под Кургана — ярый коммунист.
Наши беседы начались его довольно оригинальным заявлением: «Вы, товарищ Теплоухов — буржуй, а ведь все буржуи— прохвосты... но вы — порядочный человек и с вами можно говорить откровенно...»
Кутепов рассказывал, что давно работает для советской власти; когда красные появились около Кургана, у него уже были готовы списки главных противников... списки он передал красным. Многие были расстреляны красными, оставшиеся хотели убить его самого. Ночью несколько человек окружили его избу и потребовали, чтобы их впустили. Он и жена сразу догадались, в чем дело; жена выскочила во двор, крепче заперла ворота. Кутепов успел переодеться в женское платье, через огороды убежал к соседям, а затем и из селения. Белые ворвались в дом, увидали, что он убежал, убили жену...
Оказывается, жители г[орода] Кургана и соседних селений более месяца оказывали такое упорное сопротивление, что красным пришлось вытребовать солидное подкрепление из России, но и эти оказались ненадежными. В одном столкновении выдвинувшийся вперед головной отряд, состоявший почти сплошь из коммунистов, начали осыпать пулями не только белые спереди, но свои — сзади, перебили почти всех. Скандал вышел большой; экстренно приехали Троцкий и Дзержинский, дивизию расформировали, офицеров расстреляли всех, солдат — по выбору — по одному из 10—20 человек, остальных вернули в Россию.
...
Продолжали торговать и табаком, цену — для знакомых — установил 1000 р. за фунт, но кружками на толкучке много выгоднее.
В конце февраля пришло в голову извлекать реальную выгоду из своих столярных, слесарных и иных талантов — пока в довольно скромном виде — делать деревянные мундштуки для курения.
Инструменты есть, материала — березы — целая поленница, лак тоже был, шкурку сделал сам.
Сделал несколько штук на пробу, какую назначить цену — затруднился, — базар скажет.
8 марта Оля пошла на толкучку, продала табаку на 17 600 р. и 3 мундштука по 400 р. — на 1200 р.!
Сделал еще, 13 марта продали 9 шт[ук] на 3600 р., 22-го — 15 шт[ук] на 7140 р.!
Занялся старательно, заработок неплохой; за март продал еще на 24 400 р.
В химотделе Черкасов куда-то уехал надолго, — все шло по-прежнему. И, вдруг, в конце марта я неожиданно получил приказ о переводе меня с 1 апреля в другой отдел Губсовнар- хоза — в учет производств!
Почему такая перемена, добираться не стал, — не все ли равно? Отправился туда; отдел помещался в здании Государственного] Банка; он образовался недавно, но в нем уже сидело 4—5 чел[овек]. Во главе находился некто Попков — довольно неприятный старик, бывший акцизный надсмотрщик, не особенно грамотный, но с гонором.
Кем меня перевели — завом или служащим — в приказе не сказано, но жалование мне назначено прежнее — 3000 р. в месяц, а Попков получал 2000 р.
Все-таки Попков сразу заявил мне, что он — зав и что я прислан ему в помощь, — я спорить не стал и больше не обращал на него никакого внимания.
Весь декабрь п[рошлого] г[ода] и январь с[его] г[ода] был в командировке, — ездил закупать лошадей вдоль Верхней Тун- гузки, т. е. был в самой глуши Сибири. Тайга, — но живут и питаются там неплохо. Много дичи, а еще больше рыбы. Наиболее распространенная еда — пироги с рыбой, — корка из ржаной муки, но ее не едят, — только рыбу.
На одной остановке в деревне рыбы не оказалось. Хозяин пошел на реку посмотреть поставленные морды. Володя из любопытства — с ним: вытащил две морды — полны рыбой.
В другой деревне Володе сделали самое неожиданное предложение — остаться у них!..
В разных местах Володя купил несколько выделанных шкур лис, медведя, еще какие-то меха. Ездил с компаньоном, — лошадей купил.
В мае кончилось учение в школах, Костя кончил, наконец, реаль[ное] училище, Аня освободилась на все лето, — осталась только метеорология.
За май продано табаку на 16 250 р., мундштуков — на 29 500 р.
В самых первых числах июня вышел приказ, чтобы все жители города явились на прививку оспы! Назначили пункты, время, для нас — школа Шумилова рядом( может это здание городского приходского смешанного училища по Восточному бульвару ? прим. - constantin74). Конечно, одна комедия. Явился, — очередь, прививают двое — молодой человек еврейского вида и фельдшерица. Дошло до меня, — попал к молодому человеку — пилит открытую руку; ланцет совершенно тупой, не может прорезать кожи. Советую продрать кожу острием, — тоже не берет. Кое-как сделал царапину, чем-то помазал из пузырька, — кисточка одна для всех. Через день, два царапина зажила, — оспа привита!
В химотдел я не ходил; Черкасов сказал, что сидеть мне там не обязательно. Я просил у него разрешения и денег поездить по уезду и позондировать — нельзя ли разузнать и организовать новые производства, — он нашел, что и это лишнее...
Мое «инструкторство» оказалось хорошим щитом против субботников и демонстраций...
Высшее начальство увлекалось демонстрациями. Все они проходили по шаблону. В нерабочие дни все служащие должны были собираться утром в свои присутствия... Часов в 10 выходили на улицу, их выстраивали в ряды и... ждали. Приходило распоряжение идти, — шли; через несколько кварталов — остановка... ожидание... Наконец, к полудню доходили до быв- [шего] базара между кладбищем и Народным домом. Останавливались, — площадь почти заполнена. Вдали — на помосте_ стояли несколько человек... один впереди, что-то кричит, жестикулирует, но, конечно, ни одного слова не слышно. Потом другой... иногда третий... Конец... «с пением революционных гимнов» шли обратно к своему учреждению, — отпускали домой.
Я побывал раз, два, а потом оказывались неотложные дела на дрожжево-винокуренном заводе или мыловаренном — за вокзалом...
Вторую половину июня — новое дело — сенокос.
У нас две коровы и лошадь, — надо позаботиться о сене. Через В. А. Евсеева — он жил в Синеглазово — узнали, что у синеглазовского священника Ласточкина — большой покос, но он не косит и, может быть, уступит... Поехали к нему, познакомились. Попик оригинальный, — очень молоденький, очень тощий, с козлиной бородкой, но веселый, задорный. Он свою собачонку назвал «Ракапе» — узнали, привязались, как-то вывернулся.
Огромнейшая семья всяких полов и всевозможных возрастов. Покос отдал охотно... «Косите, сколько хотите, буду рад, что в пользу пойдет, а не зря засохнет!»
Составили такой план: я со всеми ребятами отправляюсь на покос, жена остается дома; устраиваемся там надолго; ребята будут косить, я буду интендантом и заведующим орудиями производства. Потом они вернутся в город, — я остаюсь караулить и переворачивать траву, если будет надо, пока они не приедут за сеном.
Отправились; мы шли пешком, ленивая Лизка везла целый воз: брезент для палатки, теплую одежду для ночлега — до валенок включительно, хлеб — сколько могли, подсоленое мясо, картошку, посуду; я захватил инструменты для ремонта и точки кос, конечно — топор. Покос от Синеглазова еще 3—4 версты]; с нами поехало одно из чад Ласточкина — указать, где покос.
Место громадное, очень живописное: большая поляна, перелески, лес лиственный, больше — береза, но местами — сосны; но воды нет, привезли с собой из Синеглазова. Наметили места, — деятельно принялись за работу. После обеда передохнули, — опять косить до темна. Чудесно выспались в палатке, — теплая одежда оказалась очень кстати, — опять зазвенели косы.
Не помню, в 3 или 4 дня накосили достаточно, — на зиму хватит. Вечером все уехали, имущество пока оставили, может, еще понадобится, — я остался один.
Не торопясь поужинал, с комфортом улегся в палатку...
...
делами занимались не мы одни. Учитель жен- с[кой] гим[назии] [П. П.] Мегорский хорошо зарабатывал, делая липкую бумагу для ловли мух; учитель реал[ьного] учил[ища] [И. Г.] Горохов, потом директор музея, — варил туалетное мыло. Собирались с Гороховым выделывать пистоны для стрельбы — их совсем не было. Я брал на себя механическую часть — медные колпачки, он — химическую — начинять их; но дальше разговоров не пошло.
Квартиранты были все те же; особенного неудовольства — кроме Федоровых — не вызывали.
А т-те Федорова — неподражаема... В огород повадились курицы, — пакостили, рыли; конечно, выгоняли их, забили все входы. Две предприимчивых курицы придумали перелетать в огород через крышу навеса! Изловил их и привязал их — для науки — на некоторое время за ноги вниз головой к веткам сирени, — они кричат, бьются. Выскочила Федорова и раскудахталась больше куриц: «Это жестоко... бесчеловечно! Сейчас же освободите!» Спокойно отвечаю ей, что отвяжу, когда найду нужным. Еще рассвирепела: «Если сейчас не освободите... иду жаловаться... в милицию... в исполком!» — «Идите поскорее, а то я и вас привяжу за ноги рядом с ними!» Окончательно взбеленилась: «Я... я... я....», — и убежала в комнаты.
Нередко болтал с Пьером Овчинниковым; он рассказывал о копях, не прочь и приукрасить, парень веселый.
Поговорил раз, другой с мрачным доктором Зевакиным, но после его сообщения, что в Америке туберкулез начали лечить, помещая больных на громадную платформу, висящую в воздухе на высоте 11/2 в[ершка] от земли, где абсолютно чистый воздух, — перестал.
С Федоровым за все время пребывания их в нашем доме не сказал ни слова.
К Турциновичу еще весной приехала его жена с сыном, — он заблаговременно нашел квартиру. Познакомились; звали ее Вера Васильевна, она — дочь военного, дама веселая. Замечательно хорошо имитировала еврейскую манеру говорить; тон, отдельные словечки, целые фразы неподражаемы, мы хохотали от души. Викт[ор] Петр[ович] рассказывал, что она иногда проделывала это и в магазинах — при публике...
Он нередко заходил к нам, — обыкновенно мы беседовали о высоких материях... О необходимости пропустить воду из Черного моря — по долине р[еки] Маныч — в Каспийское для поднятия его уровня, — она на 80 фут[ов] ниже Черного — и увлажнения закаспийских пустынь... А во вторую очередь — закупорить Берингов пролив, чтобы не пускать из Ледовитого океана холодного течения, тогда победит Куро-Сиво и наша дальневосточная окраина — Камчатка и берега Охотского моря— будут иметь прекрасный климат.
...
Во второй половине августа на Володю опять свалилось несчастье.
Я, жена и Аня работали в с[ельско]хоз[яйственном] огороде. Оля была на службе. Почему-то я пошел домой раньше их. Прихожу — сообщают, что явились военные, арестовали Володю и отвели в тюрьму...
...
На другой день как-то узнали, что сегодня вечером увозят всех арестованных в Екатеринбург, — можно увидать в вагонах и передать белье и деньги. Денег — как на грех — оказалось всего 10 т[ысяч] р. Конечно, все мы на вокзал;
после долгих мытарств нашли вагон с Володей, — арестованных— целый поезд, кругом — часовые. Увидал нас, — разрешили на минуту свидание, — он на площадке, мы на земле. Через часового передали белье и деньги; белье развернул, деньги пересмотрел... Володю вернули в вагон. Поезд скоро ушел.
...
Жена хозяйничала, Оля служила в библиотеке, Аня бросила свою школу 2-й ступени, — на месячное жалование можно купить только фунт хлеба. Начали давать пайки, но ничтожные, — давали только на одного работника, — не стоит овчинка выделки. Аня оставила за собой только метеорологическую станцию — для легального положения.
Я фактически тоже бросил службу, — делать что-нибудь все равно нельзя. Перестал получать и жалование, — за время, которое я потрачу на получение жалования, я успею сделать пару мундштуков и получить за них вдвое больше.
Из всех свобод, обещанных новой властью, пока была дана только одна — умирать с голода.
Выделка мундштуков и трубок продолжалась. Попробовала продавать их жена и — оскандалилась. Она вздумала торговать по-культурному: пришла на толкучку, разложила «товар» — мундштуки и трубки... Ее обступили, спрашивают, что стоит это... это...? Перебирают, передают друг другу... Не успела опомниться — два мундштука и трубка исчезли... Соседка — более опытная — смеется: «Ты достань только один, чтобы видели, чем торгуешь, а другие-то показывай только настоящему покупателю!» Все же продала на 37 ООО р.
Сходила еще раз и признала себя не способной, ее заменил Костя.
...
В конце сентября неожиданная радость: из Екатеринбурга вернулся Володя. Как добрался до Челябинска, не помню, — вернулся худой, оборванный. Конечно, рассказы...
С ним было арестовано еще человек 70 бывших белых офицеров. Их в Екатеринбурге поместили в какой-то подвал под строгим караулом. Никаких обвинений не предъявляли, на допросы не водили. Прошло несколько дней; вечером приходят 2—3 чина со списком; вызвали несколько человек... Предполагают, что выпускают, — расцвели... Среди арестованных был один — очень беспокойный, суетливый человечешко, считавший, что его взяли по ошибке. Прилип к пришедшим: «Вы пропустили мою фамилию... меня арестовали по недоразумению! Просмотрите еще список!!!» Ему не ответили... отобранных увели и... через полчаса — тут же во дворе — залпы — их расстреляли... Немного погодя — стук колес, — увезли трупы... Через день — тоже, — суетливый уже не приставал... Расстреляли всего человек 50, остальных выпустили...
Урожай по уезду оказался плохой, но хлеб беспощадно выдирали... в деревнях постоянные обыски — не спрятано ли что-нибудь..
...
В начале ноября поздно вечером стук в окно, — мы еще не спали. Открыли дверь, — Ив[ан] Константинович] Осипов — бывший продавец в Чернавской — мой проводник по оз[еру] Каясан. Худой, оборванный, глаза дикие... Что-то говорит... Мы ничего понять не можем. «Сошел с ума? — мелькнуло у всех. — Как попал сюда?» Осипов последнее время жил на родине — в с[еле] Кислянском на границе Курганского уезда. Понемногу успокоился, рассказал... Недели две назад его, вместе с другими, более зажиточными в селе, арестовали, привезли сюда в тюрьму, — за что, не говорили. Время от времени, вечерами вызывали 2—3 человека, уводили из тюрьмы и... расстреливали... Сегодня вызвали остальных 5—6 человек, велели взять все с собой. Вывели за ворота, — куда ведут — ясно... И вдруг им объявляют, что они свободны и могут идти, куда хотят... Растерялись, думают, что смеются над ними, сбились в кучу... Опять сказали: «Свободны! Убирайтесь поскорее!» Все разбежались, он прибежал к нам. Покормили, переночевал, утром отправился в свою Кислянку...
Наступившая зима не принесла ничего нового, разве только что общественные бани закрылись за недостатком топлива. У нас пока было...
25 ноября событие в нашей семье: Оля вышла замуж за Бор[иса] Ал[ександро]вича Гуськова. Скромная свадьба была в церкви за рекой. Молодые поселились у нас.
В декабре та же суетливая, тревожная жизнь.
Главный вопрос — питание, — мясо у нас было, овощи тоже, но хлеба не было, — вместо него ели просо... Семья немаленькая: я с женой, Аня, Володя, Костя и Оля с Борей, — 7 человек, — все взрослые.
Аня решила опять поехать в уезд — по деревням на поиски хлеба, с ней собрался Костя.
Вопрос — на что выменивать хлеб? Мебель — не повезешь, лишней одежды уже нет, чай — кончен. Надумали набрать лекарств, — самых употребительных, собрал кое-какие малоупотребительные инструменты, взяли подковные гвозди, которых оказался запас... Маловато... Знакомый священник, заведывавший свечным заводом — раньше — и имевший запас восковых свеч, предложил взять их и менять на хлеб, — что получим — пополам. Взяли и их.
...
Tags: Теплоухов, улица Могильникова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments