constantin74 (constantin74) wrote in chelchel_ru,
constantin74
constantin74
chelchel_ru

Теплоухов К. Н. Челябинские хроники. 1920 г.

Продолжение фрагментов воспоминаний Константина Николаевича Теплоухова
( из книги: Теплоухов К. Н. Челябинские хроники: 1899— 1924 гг. — Челябинск, 2001.).
На фотографии: Теплоухов с супругой


Домашние и служебные новости: болезнь Анны, Ольги, жены. Совет при отделе текстиля. Советские деньги. Тамара и Демон. Переход в винсекцию. Субботники. Уничтожение испорченного мяса и суд в этой связи. Общество сельского хозяйства. Занятие огородничеством. Сослуживцы и их одежда. Советский язык - новая орфографии - сокращения .Сведения о сыне Владимире. Работа на общественных огородах. Трудоустройство Ольги и Анны. Метеорологическая станция. Дела о миллионе рублей и миллионе яиц. Письмо от Владимира. Обман с заготовкой дров. Соляной вопрос. Торговля табаком Случай с журналистом (Кустанайский торф и сланцы). Сотрудники химотдела. Доходы семьи. Жулик Туров.

Год начался...
4 января заболела Оля, слегла, — очевидно, сыпной тиф; сообщили в лазарет, приходил врач — подтвердил.
6 января исчезли шофера. Эта компания в числе 5 человек жила у нас с прошлого лета, нередко выпивали, — к спирту они имели доступ, но скандалов не устраивали. Сообщаю это для следующего: летом этого года начали доставать из земли закопанное при отъезде; столовой посуды не оказалось, — произошло чудо — она превратилась в несколько бутылок спирта! Очевидно, шоферы делали запас спирта, натолкнулись на посуду, взяли ее и закопали спирт, — зимой выкопать не удалось...
В текстиле — в помощь мне — был сформирован «совет» из 6—8 чел[овек], — назначили 3—4 портных, 2—3 пимокатов, еще кто-то — о чем с ними советоваться? Портные — поинтеллигентнее, пимокаты — погрубее... Приходили, потом и перестали, забегали только за новостями.
Среди пимокатов был один — уже пожилой — завистливый, ехидный мужчина, — фамилию забыл, звали, кажется, Иван Петрович. Он часто заходил и раньше и постоянно гнусил: «Вот, говорят, все переменилось, а выходит — ничего... Господа, как и раньше, сидят за столом в кресле... в 12 — им чай на подносе — кушайте! А мы-то! С утра до ночи в духоте, в жаре, пот градом... весь измаешься...»
Попал в совет и он, забегал чаще других, видимо, лодырь...
Я предложил ему быть постоянным помощником, — с удовольствием согласился. Поставили ему тоже кресло, я велел подавать чай первому. Как какое-нибудь кляузное дело или жалоба, передаю ему: «Помогите, Иван Петрович!» Читает и понимает плохо, расспрашивает жалобщиков, старается, пыхтит, волнуется, ругает их, те, не стесняясь его... в общем — весело! Подсовываю еще такое же... Финал: приходит мрачный, решительный: «Ну вас к чертовой матери! Исключите из совета совсем, в мастерской — спокойнее». Я имел ехидство уговаривать его, — непреклонен, — ушел.
Около 20 января заболела Аня... тоже сыпной тиф, но в более тяжелой форме. Аня и Оля лежали в зале, где мы обедали и чайничали; в нашей бывшей столовой стояли наши кровати и мой рабочий стол.
Деньги дешевели и дешевели...
Рубли и полтинники уже вышли из употребления, про более мелкие деньги — и говорить нечего; самая мелкая бумажка — 5 р., обычные — 10, 100, 500 р.
Причина — весьма простая: каждый город, имевший литографский станок, печатал и выпускал разноцветные бумажки, называл их деньгами и — не сморгнув, уверял, что они обеспечиваются всем достоянием государства! Некоторые — а-1а Хлестаков — сообщали даже, что их макулатура, кроме «достояния», обеспечивается неприкосновенным золотом, хранящимся в Английском банке! Отчего уж не золотом, находящимся в недрах всего земного шара?!
У меня сохранилось несколько десятков таких бумажек. Их выпустили: Елизаветград, Ростов-на-Д[ону], Архангельск, Туркестан (?), Юг России (?!), О[бщест]во Владикавказской железной] д[ороги] (?), Оренбург, Житомир, Армения (?!), Кисловодск, Украина (?), Ташкент, Могилевская губерния (?), Терская республика (?!), Чита, Полевое казначейство С[еверо]-За- п[адного] фронта (?), Псков, Эривань, Северная область (без указания места)... Конечно, выпускали и другие места. Некоторые сумели найти старые вексельные бланки, — печатали на них, другие — на чем придется.
Отношение к новым деньгам — очень пренебрежительное. Как-то я купил в мелочной лавочке несколько иголок и еще чего-то — с меня причиталось 10 ООО р., — крупных денег не было. Насчитал десятками, сотнями — целую кучу, — приказчик, не считая, молча сгреб в ящик. «Я, может быть, ошибся,— говорю. — Вы бы проверили!» — «Вот еще! Ну, вы не додали 1000 р. — для меня не имеет значения... дали лишнюю 1000 — вероятно, для вас — тоже!..»
В первых числах февраля начала поправляться Оля; встала, — бледная, тощая, обритая...
В середине февраля захворала жена, слегла, — тоже тиф. Аня еще не вставала, но болезнь шла уже на убыль. Лечил врач Бак, живший раньше у нас, — хотя какое тут лечение? Так, заезжал несколько раз.
Наступил март.
В текстиле все по-старому, дома — не лучше. 2 марта уехали, наконец, куда-то, кажется, в Миасс, сестры Мейснер. Комнату их заняла некая Тамара — девица неизвестной профессии.
В самых первых числах приехала Нюра Шапьнова — дочь Веры Никол[аевны] — сестры, полубольная; через 2—3 дня слегла, — тоже сыпняк; собственноручно обрил.
Аня еще лежала, у жены — разгар, да еще больная нога... с Нюрой получился свой домашний лазарет. У Оли хлопот и забот оказалось немало, помогал, что мог, и Костя...
Аня в первый раз вышла на крыльцо 7 марта, физически почти поправилась, но пока осталось сильное нервное расстройство, и она иногда говорила такие нелепости, что мы разводили руками, — потом успокаивалась, виновато улыбалась... В середине марта нервы успокоились.
Начала поправляться и жена, — нога еще болела. Обрил, конечно, и ее, — видеть бритыми дочерей — непривычно, а ее — тем более.
Оля получила отпуск с начала марта, Аня — с 20 марта, на два месяца.
У поселившейся у нас Тамары оказался и Демон, да еще какой! — комендант города или что-то в роде этого. Узнали мы так.
В одну прекрасную ночь около 2 ч[асов] мы проснулись от шума и тяжелых шагов в коридоре; жена зажгла лампу. В коридоре громкие, бесцеремонные голоса, стук... К нам вошли 2 солдата с винтовками, встали у постели... Я набрался смелости, заворчал: «Что это такое? Весь день на работе, и ночью покоя не дают! Чего вам надо?» — «Лежи, не вставай и не разговаривай! У вас обыск!» Приходится лежать. Обыск тянулся долго и показался каким-то странным: открывали буфеты, гардероб, большие сундуки, перебирали одежду, заглядывали с огнем под кровати, — на книги и бумаги не обращали внимания. Осмотрели все комнаты... Ничего не взяли, ушли — мы в недоумении. Объяснилось просто: Демон заподозрил, что у его Тамары есть еще Демон, и решил накрыть их на месте преступления; оцепил солдатами дом, говорили даже, весь квартал, — но увы! — неудачно...
В конце марта расстался с «Текстилем».
В химотделе Местечкин уже исчез, завом был некто Черкасов. Молодой красивый блондин, коммунист, говорит, что он горный инженер — кончил курс Омского горного института — к сожалению, в Омске никогда такого не было.
При химотделе открыли винсекцию, — догадались, что для руководства не худо бы иметь человека знакомого с винокурением и винным делом, — назначили меня...
Вступил... Навел справки о винокуренных заводах Покровских — около Челябинска — и Шмурло — в с[еле] Воскресенском; порядком изуродованы, — утащено, что можно утащить, нужен капитальный ремонт. Дрожжево-винокуренный Аникина в Челябинске — цел, работает. Началась переписка о ремонте.
Химотдел помещался в д[оме] б[ывшем] Закира Галеева на Уфимской ул.; в комнате со мной сидели еще трое: пожилой еврей — бывший мелкий приказчик, который что-то писал, а больше обдумывал с весьма озабоченным видом; юная еврейка — машинистка — и третий — поляк — чертежник, недавно кончивший реальн[ое] уч[илище]. Парень веселый, вежливый, симпатичный; он скоро куда-то исчез и увез несколько моих, ценных, книг по математике и технологии, которые я имел глупость ему дать на несколько дней.
Черкасов попросил меня написать ему доклад для Исполкома о винокурении в прежнее время и о необходимости восстановить заводы. Покопался... написал. Пошел слушать; народу много. Слушаю... растерялся, даже струсил... Цифры о прежней производительности и возможности новой я дал, как водится, по спирту — в градусах, по дрожжам — в фунтах, а Черкасов вместо градусов говорил ведра, вместо фунтов — пуды, т. е. спирт увеличил в 100 раз, дрожжи — в 40 раз, — цифры колоссальные. Едва дождался конца доклада, бегу к Черкасову, говорю: так и так... могут быть недоразумения... «Я видел, что градусы и фунты, но так забористее...»
...
С наступлением весны начальство почти всех учреждений города, вероятно, для поддержания трудоспособности своих служащих, начало устраивать субботники. По воскресеньям, когда нет обычной работы, служащие должны были собираться утром в учреждение или в другое указанное место и коллективно заняться какой-нибудь общеполезной работой.
Дочери находились в отпуске, я, как некоторое начальство, — благополучно отлынивал и не знаю, что вообще делали на «субботниках». Удалось видеть два раза по близости от нас. В одно воскресенье на площади ниже винного склада и дальше за ручьем сгребали в кучу вытаявший навоз, мусор и проч[ее], а в следующее воскресенье — кучи разбрасывали по всей площади, чтобы они скорее просохли...
Субботники тянулись несколько месяцев, пока, наконец, все служащие не запаслись доказательствами, что им необходимо в этот день быть дома.
Главным насущным вопросом было питание.
Раньше — «в мрачную эпоху царизма» — никто об этом не думал, — даже нищие. На месяц человеку достаточно пуда хлеба; стоил он около рубля, купить можно было где и когда угодно. «Светлая, радостная жизнь» существовала уже около года, — «мрачная эпоха» не догадалась накопить и оставить достаточного количества запасов, и хлеба становилось все меньше и меньше, — цена за пуд подходила уже к 1000 р.
Мы находились еще в благоприятных условиях, — семья — 5 чел[овек], все трудоспособны. Помещением были обеспечены — сравнительно с очень немногими — царским; заминки в топливе — не пугали — в крайности можно доставать ночами в рощах за ж[елезной] д[орогой]. Одежды у всех — зимней и летней — достаточно; об обуви не беспокоились — валенками запаслись, — про кожаную и говорить нечего, — сами сапожники. Была корова, — значит, молоко; десятка два кур — яйца; была и лошадь.
Надо подумать о хлебе, овощах, крупе, о табаке.
Нашего огорода, конечно, не достаточно; решили засадить его почти весь табаком, а все остальное где-нибудь в других местах...
Хорошие отношения с Черкасовым не нарушались.
С 1 мая он назначил меня своим заместителем по всему химотделу. Несколько дней я думал, что делает заместитель при наличности зава, — вопрос разрешился... Черкасов перестал бывать в химотделе, — не приходил по неделе и больше; говорит, занят партийными делами, и я оказался фактическим заведующим... Перебрался в его кабинет, сидел один; принимал доклады, посетителей, почту; клал резолюции и т. д.
Первые шаги — довольно своеобразные: попал под суд, — хоть не как обвиняемый, а что-то вроде...
За рекой, в бойком населенном квартале находился сарай химотдела, в котором хранилось испорченное мясо и сало и др[угие] отбросы боен в такой степени разложения, что вонь на весь квартал. Была собрана многочисленная комиссия из милиции, врачей, санитаров, техников, даже военных, которая осмотрела это сокровище и единогласно постановила, что оно не может быть никак использовано и — ввиду распространяемой заразы — все необходимо немедленно сжечь... Акт послали в химотдел. Все это было еще до моего «вступления» — акт лежал в куче неисполненных бумаг. Я положил резолюцию — «сжечь!» Сожгли... а меня привлекли к суду как расточителя народного достояния, — я показал акт, и суд меня оправдал.
Я вступил членом в 0[бщест]во сельского хозяйства, — председателем был Мих[аил] Александрович] Протасов — бывший акцизный чиновник, мой хороший знакомый.

У 0[бщест]ва были большие огороды на берегу р[еки] Миасса — в 2—3 в[ерстах] от города, около мельницы Кузнецова, и я получил право на покупку овощей и табаку... Кроме того, мог покупать в 0[бщест]ве разного рода семена, какие у него были.
Но... «на чужой каравай рот не разевай, а пораньше вставай и свой затевай!» Подумали, поговорили и начали искать землю уже для своего личного огорода. Нашли — в 4—5 верстах] от города на той стороне реки, тоже почти на берегу, — ближе к городу были болгарские огороды. Место взяли большое, чуть не десятину, — земля неплохая.
...
Большую часть мая обе дочери в отпуске. Костя тоже не особенно занят, и мы старательно принялись за огород за рекой. Каждый свободный день уезжали туда все четверо, — жена оставалась дома хозяйничать — и возвращались к позднему обеду, а иногда и вечером. Когда можно, уезжали и в не праздничные дни.
...
Служба в химотделе — после первого инцидента — шла гладко, сослуживцы были интеллигентнее, чем в «Текстиле». Бухгалтером был некто Анненков — человек подходящий, секретарь — Лид[ия] Евген[ьевна] Пентегова — бывшая бестужевка, — могла написать любую бумагу, хотя немного и по- дамски.
Сослуживцев, вообще, куча, — целый департамент, были и агенты, — без определенного дела — для разных поручений.
...
Первое время мне невольно бросалось в глаза крайнее разнообразие костюмов, у одних — ради оригинальности, у большинства — по нужде. Черкасов несколько раз появился в тройке из... мешков...; костюм, видимо, шил опытный портной, сидел хорошо, но — грубейшая дерюга и... шелковый, ярко- красный галстук... Моржицкий, помощник бухгалтера, — хороший работник — ходил босяком, вследствие невозможности достать обувь; благообразный, немолодой мужчина, — еще приличный пиджак, сильно поношенные брюки и... босые ноги. В числе писарьков был его сын — лет 18 — тоже босой...
Писать приходилось больше, чем в «Текстиле». Понемногу привыкал к новой орфографии, — иногда в целой бумаге не делал ни одной ошибки.
Новая власть, желая делать все по-новому, изменила и орфографию, чтобы сделать ее более удобной для пролетариата. Выброшены «камни преткновения» в виде буквы «ять», твердый знак, I; вместо, например, «разсыпать», писали «рассыпать», вместо «подъитожить» — «подытожить» и т. д.
Вместо того, чтобы сократить бесконечные, водянистые потоки болтовни, изливаемые деятелями по всякому поводу, придумали сокращать и изменять слова. Понятное слово «учитель», «педагог» — заменили неуклюжим словом «шкраб» — школьный работник, слово «специалист» — «спец»; появилось слово «спецеедство» — игнорирование или преследование специалистов. Фразу: «Доброе утро, Раковский!» превратили в «Д...у...Рак!» Названия многих учреждений в большинстве случаев состояли из нескольких слов, — начали обозначать их первыми буквами, слив в одно слово. Многие не понимали; наивный провинциал, увидав в Москве на большой уборной слово «Вход», долго думал: «Конечно, высший... хозяйственный... отдел, но какого учреждения?» Не всегда удачно расшифровывали и другие слова, напр[имер], ГПУ — «Господи, помоги убежать!», РСФСР — «русская свинья форсит своим рылом»... Стали обозначать первыми слогами — еще хуже; получались неуклюжие, неудобно произносимые слова в целую печатную строку, — такие слова были в моде у пунктуальных немецких буршей для определения степени опьянения... Вместо «заместитель комиссара по морским делам» получалось «Замком по морде!». Даже в наиболее употребляемом слове «товарищи!» — наивные люди усмотрели боевой лозунг— «товар ищи!»...
Работа в большом огороде не прекращалась и в июне.
Всходы большинства посаженного оказались хорошими, но дальше пошло хуже и хуже. Лето было очень жаркое, безветренное _ требовалась сильная поливка. Р[ека] Миасс близко, но берег очень неудобный, невысокий, но крутой и, понятно, скользкий, а для поливки 166 гряд воды требовалось немало. Вытаскавши две, три сотни ведер, мы здорово уставали.
У самого края огорода — низкое место — бывшее небольшое болото. Выкопали колодец — грунт — плывун; вода близко, получился мелкий — воды мало... для углубления надо постоянно откачивать. Выкопали поглубже — вымазались до головы. Ну, думаем, к следующему приходу сотня ведер обеспечена! Пришли — одна грязь, — предусмотрительные соседи воду уже вычерпали.
...
Улучшив удобное время, выкопал в огороде ящик с инструментами и ружейными принадлежностями и... удивился... Ящик был закопан глубоко, в сухом месте, но точно стоял в воде, — все мокрое, даже кусочки льда, а уже июнь. Закопанное под террасой достали раньше, — там такого явления не заметно. Инструменты и патроны, понятно, все в ржавчине — долго отчищал.
Тамара исчезла, — вместо нее поселился доктор Зева- кин, — высокий, тощий, черный, мрачный... Раньше работал кем-то в университетской клинике, — во всяком случае, более приятный жилец, чем Тамара... Говорили, что врач знающий, но помешан на туберкулезе, — у всех, кто к нему обращался, находил туберкулез. Нашел его и у Кости, который потом как- то попросил его выслушать...
В июле жара продолжалась, дождей не было. В большом огороде — что вылезло из земли в мае, то и осталось, — даже нечего полоть, — сорных трав не было.
Колодец воды давал мало, — мелькали мыслишки о чичи- ре — водоподъемном колесе или архимедовом винте, но работы много, — одному не успеть, да и ради одного лета — не стоит...
В конце концов признали себя побежденными, — засуха оказалась сильнее нас.
С большого огорода ничего не получили, — в огороде при доме табак рос хорошо.
Приходится менять фронт, — в свободные дни начали работать в Сельскохозяйственных огородах. 0[бщест]во после уборки рассчитывалось продуктами — по числу поденщин, и за работу в огородах получали в первую очередь. Из городской интеллигенции народу работало много, — овощи нужны всем, а на базар — надежды мало, да и цены...
Народ самый разнообразный; придя, отмечались у садовника, — он указывал, что надо делать. Большею частью пололи, приходилось и поливать. Работали маленькими партиями — с ленцой, неумело, но работали... Много болтали, рассказывали друг другу новости. Отлынивали по всякому поводу; например], два молодых еврея день или два изображали из себя инструкторов, — ходили и учили, как надо полоть, — не одной рукой, как обыкновенно, а обеими, — тогда производительность труда (громкие слова любили!) — увеличивается вдвое... Показывали, как надо, но после них оставалось голое место или приходилось допалывать.
Узнал новость: крупчатную мельницу — рядом с огородами — взял в аренду такой-то... Мой хороший знакомый — еврей, — немолодой, очень веселый, болтун, — я удивился — нужен большой оборотный капитал, а у него — ни гроша. Как- то пришел на работу и он. Спрашиваю, хватило ли у него капиталов для работы? Смеется: «Я и не думаю работать; подержу месяца два, использую, что можно и... до свидания...»
Кроме дневных работ желающие оставались на всю ночь — караулить, — за это двойная, кажется, тройная поденщина. Я поближе познакомился с садовником; он разрешил — негласно — обрывать табачные листья, конечно — порченые... Табаку было насажено много, — я несколько ночей просидел в карауле вместе с Костей, — сделали приличный запасец.
Наступила уборка, — работали и тут. Разрешили брать бесплатно — для скота — негодные капустные листья, ботву моркови, свеклы, репы, — у нас своя лошадь, — запаслись и этим.
Дочерям надо позаботиться и о постоянной работе на предстоящие осень и зиму.
Оля еще в июле приткнулась было в Управление] народного] образования] по письменной части, а затем перебралась в городскую библиотеку и там укрепилась.
Аня 20 июля поступила заведующей физическим кабинетом в реаль[ном] уч[илище] и метеорологической] станцией. Взялась за работу крепко; нашла в разных местах еще кое- какие метеорологические] приборы, перетащила их в реальное училище, и станция получилась весьма приличная.
Но... для наблюдения нужно было бывать на станции три раза в день — в 7 ч[асов] утра, в 1 ч[ас] дня и в 9 ч[асов] вечера. Самое наблюдение занимало несколько минут, но от нас до реального училища — неблизко.
Аня нашла выход. В августе, взяв за компанию Олю, приехала в Екатеринбург — в Обсерваторию, которая руководила всеми метеорологическими] станциями на Урале, и получила разрешение на перенос метеорологической] станции из реального] уч[илища] — в наш дом. Вернулась, — перетащила; все минусы метеорологической станции исчезли, остались только плюсы. Наблюдение производили, кому не лень, — до жены включительно.
...
Костя начал учиться — в последнем классе реал[ьного] уч[илища], Оля продолжала сидеть в библиотеке, Аня поступила в школу II ступени — бывшая 1-я гимназия, где училась раньше сама — преподавательницей физики и помощ[ницей] начальницы.
В химотделе работа шаблонная, Черкасов бывал редким гостем. Помню характерные для нового времени случаи.
Вваливается мрачный, довольно оборванный субъект: «Вы, что ли, заведующий?» — «Я!» Субъект роется в кармане, достает обтрепанную бумажку и молча кладет на стол. Читаю: «Выдать подателю сего миллион рублей на необходимые надобности» — печать Миасского исполкома или сельсовета, — не помню, что тогда было, — подписи. Хотя деньги были и дешевы, но миллион... «На какие необходимые надобности нужны вам деньги?» — спрашиваю. — «А мы динамитный завод вздумали построить... Потому — динамит нужен, а взять негде!» — «Прекрасная мысль! Только сумеете ли?» — «Рабочие все могут!» — «А вы знаете, как динамит делается?» — «Мыто не знаем, но мастера найти недолго... он и скажет, какие там печи поставить — варить ли его или выжигать из чего...» — «Прекрасно! А хватит вам миллиона-то?» — «Добавите, а если останется — возвратим, не украдем!» Неуязвим! «Правильно! Но сначала нужны кое-какие формальности... Знаете — осталось еще от прежнего... Вы составьте проекты, смету, планы, объяснительную записку и тащите все сюда! — остальное устроим вместе!» Ушел недовольный...
Другой случай — тоже с миллионом, но не рублей.
Является субъект — прилично одетый — какая-то шишка по заготовительной части. «Я пришел предложить химотделу взять у нас миллион яиц... Они немного испортились... в пищу не годятся, но из них можно приготовить прекрасное мыло! Ведь лучшее мыло — яичное!» — «Это не имеет значения!» Я уж был сыт тухлятиной, — отказываю. Заготовителю, видимо, сильно хотелось сплавить яйца, вскипел: «Это саботаж! Я сейчас же пойду жаловаться в Реввоенсовет!» — «Я отказываюсь потому, что у вас их более 4000 пуд[ов], — придется оборудовать специальный завод, — потом он окажется ненужным... Вот если бы вы гарантировали хотя бы 100 000 яиц ежемесячно — другое дело!» — «Гарантирую... даже больше!» — «Тогда пойдемте в Реввоенсовет вместе. Вы будете жаловаться на меня за саботаж, а я на вас — за постоянную систематическую порчу такого ценного продукта, как яйца!» Понял, исчез, а потом я случайно узнал, что навозные свалки за Миасским переездом залиты толстым слоем зловонной жидкости и яичных скорлуп...
..
10 сентября уехали Соколовы, — они жили в новой большой кухне. Вместо них перешли Федоровы: в коридоре около их двери стоял длинный, узкий стол-запавок; низ его был забит книгами. И вот т-те Федорова, отправляясь на базар за продуктами, брала книги в более нарядных переплетах и продавала на толкучке, или обменивала на продукты. Открылось случайно — по ее глупости. Возвратилась с базара, встретила в коридоре Олю и сообщает: «Плохой базар сегодня — ничего нет! С чем ушла, с тем и пришла!» — и открывает свою объемистую корзину. Оля взглянула — там лежат наши книги! Оля растерялась, ничего не сказала... Посмотрели потом в залавок — наполовину пуст. Офицер Марчевский воровал книги с выбором, чиновница Федорова — подряд...
В комнату на террасу поселился Пет[р] Ал[ександ]р[ович] Овчинников. Сорт другой — горный инженер Елизаветградско- го горного института, — служил на каменноугольных копях. Обещал доставлять нам уголь для отопления и... доставлял. Парень веселый, добродушный, интеллигентный, — познакомились с ним поближе.
В сентябре новая власть остроумно подшутила над нами — обывателями... Было объявлено, что в казачьей роще — по дор[оге] в ст[аницу] Миасскую в 4—5 в[ерстах] от города разрешается каждой семье бесплатно вырубить и вывезти для своего пользования кубическую сажень березовых дров. В назначенный день собрались на месте, — желающих, конечно, много> — целый лагерь, — приехали и мы. Начали пилить, рубить, укладывать, — работа самая оживленная, — не то, что в огородах или на субботниках. Многие остались тут и ночевать. Некоторые — и мы в том числе — вырубили свои куб на другой день, — вывезти не позволяли, пока не кончат все. Наконец, вырубили все. Объявили, что вышло недоразумение и... заготовленные нами дрова поступают все в распоряжение города для его надобностей, рубить больше нельзя и мы можем отправляться домой. Просто и мило.
...
В городе и уезде, кроме всего прочего, был острый недостаток в соли, — таком продукте, который раньше стоил 20— 40 к., — теперь доходило до тысячи рублей. В Челябинском уезде много озер с водой негодной для питья, вследствие большого содержания минеральных веществ самого разнообразного состава, — есть и чисто соленые. Наибольшей известностью пользовалось Севастьяновское озеро в 20—25 в[ерстах] от Челябинска, насыщенное солью, — на дне даже слой,— соль довольно хорошая. Жители начали ее добывать, число «старателей» быстро росло. Соли — масса, но... начальству не понравилось, — запретили; дело доходило до вооруженных столкновений. Озеро передали химотделу, — поставили сарай, наняли рабочих, стали добывать сами, — куда-то сдавали, — вооруженную охрану убрали.
Смышленного агента Турова я перевел из «Текстиля», к себе, приставил его — тоже агентом — к соляному делу. При его помощи сделал и себе порядочный запас соли, которая потом очень пригодилась.
Летние и осенние заботы кончились, жизнь входила в зимнюю колею.
Вопрос о питании не только не разрешался, но еще обострялся. В нашей семье из 5 человек трое служили, я получал большое жалование, Аня — тоже немалое, получала и Оля достаточно, но всего нашего жалования не хватало даже на хлеб. Конечно, в таких же условиях, если не худших, находились и все жители города и уезда.
Приходилось или продавать, что есть, или искать новые заработки.
Начали торговать табаком, — он, как, впрочем, и все остальное, стоил дорого. Для себя я запас хорошего табаку из сельс[ко]хозяйств[енных] огородов, — огород при доме дал много махорки, крепкой настолько, что одни листья мог курить не всякий. Придумал разбавлять рубленными ветками и стволами. Сколотил из досок четырехугольное дупло, насадил на березовый чурбан, сделал сечку на длинной ручке и — рубил... стволы, ветки приходилось мочить, — сухие — тверды и давали много пыли. Просевал, сушил в печи в железных коробках, мешал с накрошенными листьями, — получалась хорошая махорка, которую очень охотно покупали на толкучке.
Продавали, конечно, и другие, но многие жадничали, — клали много стволов, — махорка слабая.
Продавали дома и на толкучке. Главной продавщицей была Оля, — у нее часто работа в библиотеке была вечером. Продавала она кружками, — немного меньше стакана — по 80 р кружка, и на вес — от 700 до 800 руб[лей] фунт. Продавала за утро от 10 до 20 кружек.
Как-то дочери были в театре, — есть было нечего, а спектакли давали. У подъезда продавали пирожки с мясом по 400 р.
штука. Оля соблазнилась, — на другой день достала мяса, приготовила пирожки, пошла торговать, но неудачно... Продала 2—3 шт[уки], остальные засыхали, ломались, — себе обходились дорого, — кончилось тем, что большую часть съели дома.
Участие в добывании средств к существованию принимала и жена.
В старой большой общей кухне уже давно жил Ефим — порядочный хам — с женой — тоже порядочной халдой. Жена перевела их в новую маленькую кухню, а в большую стала пускать на ночлег и дневку крестьян, приезжавших в город на базар или по делам — вроде постоялого двора, — конечно, за плату.
...
В химотделе такой случай. Является молодой человек, сравнительно приличный, с записной книжкой. Рекомендуется — сотрудник по техническим вопросам газеты Челябинской, если таковая была, или Екатеринбургской... С места — в карьер... — «Известно ли химотделу, что найдены залежи торфа, — это который горит и может служить топливом для местной промышленности?» — «Да, неужели?! Где же?» — «Около Ку- станая...» — «И большие?» — «М... да, довольно большие...» — «Толстые?» — «Толстые...» — Молодой человек показывает рукой на аршин от пола, потом поднимает повыше... — «Нет! — к сожалению, неизвестно». — «Это говорит о недостаточной осведомленности химотдела!» — авторитетно заявляет молодой человек, открывает книжку. — «Может быть... Но дело вот в чем: от Кустаная до нас 160 верст, — возить сюда такой дешевый продукт — бессмыслица, тем более, что здесь его сколько угодно... В городе есть крупчатая мельница — быв- [шая] Петрова — большая, так она целый год работала на торфе, добывая его на своем дворе. Большие залежи торфа имеются против города у самой линии жел[езной] дор[оги]. Есть торф и за винок[уренным] зав[одом] быв[шим] Покровского, и много толще, чем вы показываете. Что для нас кустанайский торф?»
Молодой человек замялся, книжку закрыл.
«Наконец, у нас в 15 в[ерстах] — каменноугольные копи с весьма большими запасами...» — добивал я его.
Но... молодой человек не сдавался. «Оставим этот вопрос. А известно ли вам, что в губернии имеются сланцы?» — он делал ударение на «ы», а не на «а», — выходило очень курьезно.
— «Какие? Что в них имеется?» — «Ничего... вообще, сланцы...» — «Сланцы имеют значение, когда они пропитаны — напр[имер], асфальтом около Сызрани или медной рудой у речки Егошихи у Перми, а если — ничего, то это слоистая горная порода, не имеющая никакой ценности». — «А я думал...» — юноша признал себя пораженным.
Вижу, парень добродушный, — предложил ему, прежде чем посылать статью в газету, давать сюда на предварительный просмотр.
«С большим удовольствием!» — расстались друзьями, но больше я его не видал.
Наступила зима. Общественная жизнь давно прекратилась, — даже с Бейвелями видались редко.
Дома болтал с П[етром] Александровичем] Овчинниковым. Однажды сообщает, что сделал на копях что-то особенное — кажется, отличился при тушении пожара в шахте, и начальство поощрило его премией. «Вот!» — достает из кармана дешевенький — линючего ситца — платок с яркими разводами...
В химотделе народу прибывало. Появился Ив[ан] Васильевич] Никитин. Кончил математический] факультет, потом Московское технич[еское] училище по химическому отделению, — но... остался типичной божьей коровкой. До революции служил агентом в 0[бщест]ве страхования от пожаров в Екатеринбурге, немолодой уже, женатый. Поручил ему мыловаренное производство.
Потом другой химик — тоже с университетским образованием — Алексей Ал[ександ]р[ович] Потанин, родом с Волги, холостой. Этот побойчее... отличительная черта — никогда ни с кем ни в чем не соглашался. Не помню, чем он занимался.
Ник[олай] Михайлович] Дядин — сын челябинского] купца М. И. Дядина — владельца большой гостиницы — «Дядинских нумеров». Учился за границей, потом служил у англичан в Кыштыме; отзывается о них хорошо.
Зима не принесла ничего нового, — жизнь не налаживалась.
Дома — жена хозяйничала, Костя учился, я и дочери служили, только для того, чтобы иметь легальное положение... Какое значение могло иметь наше жалование, если в ноябре жена продала какую-то изношенную донельзя шубейку за 8000 р., а мою штатскую тройку, которую я не носил, за 130 ООО р.
...
Tags: Теплоухов
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments