constantin74 (constantin74) wrote in chelchel_ru,
constantin74
constantin74
chelchel_ru

Category:

Теплоухов К. Н. Челябинские хроники. 1919 г.

Продолжение фрагментов воспоминаний Константина Николаевича Теплоухова
( из книги: Теплоухов К. Н. Челябинские хроники: 1899— 1924 гг. — Челябинск, 2001.).





Краткое содержание мемуаров. 1919 год.
Домашние дела. Случай с золотопромышленником Новгородовым, судьба его библиотеки. Керенки. Съезд военно-промышленных комитетов в Омске, впечатления о нем. Прием увоенногоминистра. Омск город встречи, цены. Возвращение в Челябинск. Объемы Производства Военно-промышленного комитета. Организация про изводства режущих частей сельхозтехники. Беженцы в Челябинске. Война на Урале Приближение фронта к Челябинску.История с золотом В А Лаптева. Эвакуация учреждении. Планы бегства в, Сибирь. Слухи о взятии красными войсками Миасса. Выезд из Челябинска. Движение обоза (пос. Севастьяновскии, с.с Альменево, Чистое, Куртамыш) Слухи о ситуации в Челябинске. Пересечение Тобола. Продолжение пути (д. Боковушка, с. Нижняя Алабуга д.Ершовка, д. Пищальная). С. Башкирское. Временная остановка. Слухи об эвакуации Петропавловска и Кургана. Возвращение в Челябинск. Прием Ольги и Анны на работу в гимназию. Работа в Губсовуархозе. Служащие Губсовнархоза. Д. Сулимов. Работа в текстильном отделе Ухудшение условий жизни. Перебои в Деятельности реального училища и гимназий. Тиф. Мобилизация преподавателей, в том числе Анны и Ольги, на борьбу с тифом. Ночной обыск в квартире. Цены на продукты и товары.

...
Начали появляться омские деньги, — кто-то назвал их «керенками»... Хотя Керенский не имел к ним ни малейшего отношения и уже больше года безнадежно исчез, — название привилось, и они носили его, пока существовали. Царских кредиток было уже мало, и керенки брали.
Омские деньги были двух достоинств — в 25 руб[лей] и 50 руб[лей], скромные — серенькие, узкие, длинные, похожие на бандероли для хорошего чая, портретов не было, — герб еще двуглавый орел, но в лапах — ничего.
...
В первых числах февраля получили из военного министерства при Омске бумагу...
Омское правительство, мобилизуя свои силы, созывало общий съезд воен[но]-промыш[ленных] комитетов, пригласили,
конечно, и наш.
Совет своим представителем выбрал меня. 12-го февраля
я выехал...
Железные дороги в восточном направлении были перегружены, даже с избытком, — население внутренних губерний и Урала, стремясь в Сибирь, не считалось ни с какими нормами, порядками, набивалось в вагоны до отказа, — заскакивали даже во время хода поезда. Мне — несмотря на всякие удостоверения от военных и гражданских властей — на билет 2-го класса, на значительную мзду носильщику за мой чемодан — удалось занять место на самой верхней скамейке 3-го класса. Можно только лежать, но и то — с половины дороги каким-то чудом примостились ко мне еще двое... Спускаться можно при крайней необходимости, — в вагоне густая каша голов, рук, ног, всякого багажа... Жара, духота...
В Омск поезд пришел в 2 ч[аса] ночи, — с полчаса не могли выйти из вагона, — снаружи напирали новые пассажиры.
Наконец — выбрался! Куда теперь? На вокзале нечего и думать остаться; на улице — мороз, извозчиков нет...
...
Невдалеке громадное здание, огни; решил, что это управление дороги — кто-нибудь скажет адрес Антонова. Подхожу—шикарный подъезд, у дверей часовой с винтовкой... «Побереги мои вещи — зайду туда!» Часовой молча кивнул.
Громадная передняя, широкие коридоры, яркое освещение, но ни души. Вдали — в одной комнате голоса, — пошел туда; комната большая, несколько десятков солдат сидят, лежат! болтают — вряд ли они знают адрес.
Повернул обратно, — по широкой лестнице поднялся во 2-й этаж, — тишина, никого — где искать? Вдруг откуда-то вывернулся встревоженный офицер: «Кто вы? Что вам здесь нужно?!» — «Я представитель В[оенно]-пр[омышленного] к[омите]- та... только что с поезда... приехал на съезд... Мне надо адрес юрисконсульта дороги... Ведь здесь Управление?» — «Здесь Главный Штаб и помещение Верховного Правителя — Колчака!» — «Виноват... а где Управление?» — «Ближе к вокзалу... Двухэтажный дом» и т. д.
...
Дома за поездку ничего особенного не случилось.
В начале марта небольшое происшествие, указывающее сколько наивных, выражаясь деликатно, людей в городе... Сношений с внутренней Россией к западу от Урала не было, — почта не ходила. Один предприимчивый еврей неплохо заработал на этом отчуждении: распустил слух по городу, что доставит письмо в любое место России по 10 р. за штуку, а если кто желает получить и ответ, — по 25 р. Желающих нашлось очень много; предприниматель набрал целую кучу писем, — говорит больше 1000 шт[ук], конечно, получил и деньги и... вероятно, надолго был обеспечен топливом...
...
6 июня красные взяли Уфу и жидким, но очень длинным, фронтом — от Перми и до Уфы, медленно двигались на восток. Сопротивления почти не встречали; обрывки белых войск пытались кое-где задерживать красных, но очень слабо, — отступление происходило или от неуверенности в своих силах, а может быть, по какому-нибудь плану. Население, не зная что будет завтра, не оказывало поддержки ни той, ни другой стороне, прятались в лес, в поля, убегали. Через Челябинск тянулись уже целые вереницы беженцев.
Несмотря на тревогу и ожидание, жизнь в городе шла нормально — служили, работали, торговали. Торговля даже лучше, чем в предыдущем году. Почему-то появилось много чая. Заведующий] магазином Стахеевых, А. В. Судаков, посоветовал мне купить кирпичного чая какой-то особенной марки— по цене кирпичного, но по вкусу лучше многих байховых, — купил 2—3 кирпича.
...
С июля настроение в городе начало ухудшаться.
Красные приближались, всевозможные слухи, предположения тревожили, волновали. Почему-то предполагали, что в Челябинске или около будет большое сражение... хотя войск не видно.
...
Тревога росла, — предусмотрительные люди запасались золотом. Е[пифаний] Андреевич] Баженов просил меня достать ему сколько можно, — я обратился к Евсееву. Он где-то купил 6 фунт[ов], я таскал слиток два дня в кармане, — надоел порядочно.
Лаптев тоже, не знаю где, сделал запас и, как оказалось потом, — с неожиданным финалом. Лаптев ехал на лошадях вдоль линии ж[елезной] д[ороги]; его догнал поезд с золотом из Ек[атерин]бурга — в Иркутск, с сильной охраной, пулеметами... Один из проводников оказался хорошим знакомым Лаптева и согласился довезти его золото — около 2 пудов! — в своем отделении, — безопаснее, чем в повозке. Но... перед выгрузкой в Иркутске сделали тщательную проверку, золото нашли и... записали на приход.
Началась эвакуация присутственных мест и учреждений и еще подлила масла в огонь, — у многих появилось острое желание бежать из Челябинска... Не задавались вопросы — куда и зачем, а думали только — как? На жал[езной] дор[оге] происходило что-то невероятное: поезда ходили почти без расписания, в вагоны набивались силой, ехали на крышах.
...
Общее течение захватило, наконец, нас. Прихожу в шорную мастерскую, — она во дворе Баженовых. Еп[ифаний] Андреевич] внимательно осматривает выставленные 2 телеги, ходок. Остановился, поболтали... «А вы как думаете — ехать?»— спрашивает. — «Не знаю!» — «Мы надумали... хорошего будет мало... Поедемте с нами!» — «Не знаю...»
Сообщил дома о предложении Баженова, — задумались... На другой день долго обсуждали... жена больше всего боялась сражения... решили!
...
Закопали в землю — под террасу и в огород — ружья, инструменты, посуду; самоточку разобрал, растаскал части по всему дому, некоторые унес Шумилову, — на чердак школы.
С собой взяли 2—3 перемены белья, постели, необходимую посуду, кое-какие инструменты для ремонта обуви и возможных поломок; брезенты, несколько больших подошвенных кож, которые потом очень Пригодились. Пленные в 2—3 дня сшили жене и дочерям высокие, крепкие дорожные ботинки.
В половине июля повальное бегство из города, — учреждения уже уехали.
Числа 16—17 собрались в последний раз в К[омите]те, выдали служащим и рабочим 2-месячное жалование, распростились...
...
(Далее идет описание поездки, в ходе которой семья Теплоухова все-таки решила вернуться обратно в Челябинск -прим. - constantin74)
...
Итак в Челябинске...
Со страхом заехали во двор — все разбросано, грязь — полный хаос, но с еще большим страхом вошли в дом — заполнен весь...
Из прежних квартирантов — Мейснер в кабинете и Соколовы — она и девочка — в кухне. В зале 4 шофера, в комнате и кухне офицер Вит[ольд] Марчевский, в столовой и комнате на террасу — многочисленная семья каких-то Крючковых...
Попросили Крючковых освободить маленькую комнату, — поместились в нее все...
К нашему благополучию — через 2—3 дня Крючковы куда- то исчезли, — мы заняли и столовую... Жена уговорила шоферов перебраться в комнату на террасу, — заняли и залу; в нашем владении оказались две больших комнаты на фасад с выходом на улицу и на террасу, передняя с тепл[ой] уборной...
...
Я — под влиянием дорожных треволнений вздумал оформить свое возвращение и — довольно неудачно. Комендант города меня не принял, а в милиции — равнодушный ответ: «А нам какое дело, что вернулись?»
Надо и мне постоянное занятие — «не трудящийся — не ест!» В акциз — не хотелось, да его еще и не было; отправился в Губсовнархоз — Губернский совет народного хозяйства — он помещался в здании быв[шей] Город[ской] думы. Служащих очень надо, но принимают только через биржу труда. Иду, объясняю, — дают приказ на секретарскую работу в химотдел. Туда — заведующий] Местечкин — юный еврей, говорит, студент, незаметно. «Да! Мне секретарь нужен. Сумеете бумажку написать? Несложную, конечно. Серьезные я пишу сам»,— величие так и сияет. — «Могу!» — «Где работали в последнее время?» — «В В[оенно]-пром[ышленном] к[омите]те», — скрыть побоялся. — «Кем?» — «Управляющим». — «Кем?!» — всполошился. Повторил. «Идемте к председателю!» — В кабинете— за большим столом с красным сукном — председатель Медведев, красивый брюнет, был товарным кассиром на маленькой ж[елезно]-д[орожной] станции. Местечкин пошептал ему на ухо, исчез.
«Садитесь!» — Медведев указал на стул за столом. Сел. Медведев начал принимать просителей, — 1, 2, 5, 10-й — заявления, просьбы, жалобы. Медведев прекратил прием. — «Слышали, что они говорили? Можете дать им соответствующие ответы?» — «Могу, но... мне хотелось бы не такое ответственное дело...» Медведев достает из стола бумагу: «Читайте!» В заголовке — акт, дальше ничего понять нельзя — писал еле грамотный человек. — «Видите, какой у меня секретарь? Кончено! С завтрашнего дня вы — секретарь Губсовнархоза!» Вступил... 13-го сентября.
Уезжая, мы оставили на волю Божью двух свиней, одна обыкновенная, другая — редкость — огромная, сытая, а главное — очень заботливая мать — приносила по 12 поросят и выращивала всех.
Обыкновенная каким-то чудом сохранилась, а редкость — погибла. Стояла у ворот, — идут 2 красноармейца с винтовками. Увидали свинью и... начали ее расстреливать, расстреляли — ушли, хоть бы сожрали... Полежала 2—3 дня, начала протухать, кто-то увез...
Другой случай, когда уже вернулись. Стук в парадное, я открыл — красноармеец. — «Что нужно?» — «Ничего...» Осматривается, увидел щиблеты, оставленные Володей, — новые американские, несокрушимые... Молча снял свою рвань, надел щиблеты, ушел... я тоже молча смотрел.
...
Служба оказалась мне не по душе.
Первые дни приходилось не только писать, но и переписывать и разносить по отделам разные приказы, предложения и т. п., вечерами — заседания, совещания.
Дали помощника — солидный старик в золотых очках, — немец, — плохо говорит по-русски, еще хуже пишет. «Зачем вы поступили сюда?» — спрашиваю. «Приказано! Моя специальность — продажа шелковых изделий... в конторах никогда не занимался...» Появилась девица, — приходила, когда вздумается, — часто не приходила совсем, видимо, у нее были и другие занятия...
Наконец, вместо немца появился Ал[ександ]р Васильевич] Касимовский — студент 2—3 курса, — парень неглупый.
Работа ГСНХ была пока организационной, — разыскивали и собирали обломки и остатки всего, что осталось от прежней жизни; переписывались друг с другом, издавали для безработных обывателей обязательные постановления. Напр[имер], заведующий] металлическим] отделом — юный еврей — «инженер» Крюгер, не знающий различия между железом, чугуном и сталью, издал и расклеил по городу приказ, чтобы все обыватели немедленно сдали в народное хозяйство все инструменты, ножи и, вообще, все металлические вещи и изделия (?!?).
В одном с нами здании помещались химический и металлический] отделы, — о них я упоминал. Кроме них — кожевенный — во главе Клочков — мелкий земский служащий; мукомольный — заведующий] Малкин — 75-лет[ний] еврей, бывший главный акционер зав[ода] «Столль и К»; пищевой — длинный немец с исторической фамилией — Литке; транспортный — Фадюшин — служащий Маренова. В других помещениях — текстильный — во главе пимокат Селезнев — единственный коммунист из всех заведующих] отд[елами]; строительный — с безносым инженером-анархистом по его словам; полиграфический — заведующий] — рабочий — огромный и неуклюжий, как наша Танка — Паникоровский...
В конце сентября утром является невзрачный блондин в потертой кожаной куртке, довольно молодой, спрашивает председателя. — «Его еще нет!» Терпеливо сидит час, другой; приходит Медведев, оба уходят в кабинет. Через 15 мин[ут] выскакивает Медведев — рассерженный. — «Я организовал, поставил на рельсы ГСНХ! Вдруг — другой председатель — какой-то Сулимов, а я — в помощники! Я уйду!». Действительно, скоро исчез.
Сулимов — крестьянин В[ерхне]-Уральского уезда — в детстве жил у местной учительницы М[арии] Н[иколаевны] Николаевой, потом поступил... Он сделал головокружительную карьеру: через 2—3 мес[яца] был председателем] Екатеринбургского] СНХ, потом Московского, наконец — председатель] ВЦИК!11 И вдруг, исчез... куда, за что — неизвестно.
Сулимов был простой, добродушный парень, внимательно выслушивал возражения, часто соглашался. Мне очень нравилось его отношение к нашим «постановлениям». Совещания — часто, собирались и из других учреждений, — я, как секретарь, вел протокол заседаний. «Постановлений» — и самых категорических — кучи. Каждый требовал «занести в протокол». На другой день привожу в порядок, — много нелепых или явно противоречивых. Иду к Сулимову. «Как быть?» — «А вы вычеркните, которые неподходящие». — «Которые же?» — «Это уже ваше дело...» В следующих заседаниях под конец предупреждал: «У нас тут шероховатости... мы их сгладим!» Ну — и сглаживали...
Дома — в октябре офицер (?) Марчевский исчез, — он оказался форменным прохвостом. Навязывался на знакомство, — мы его не замечали. Раз приходит за чем-то и стоит в дверях столовой; мы пили чай, жена не удержалась: «Не хотите ли стакан?» — «С удовольствием!» Уселся. «Какой у вас прекрасный обеденный стол! Большой, прочный, удобный!» На другой день приносит приказ: «Большой стол в столовой гр[ажданина] Теплоухова конфискуется для надобностей Военкомата...». Увезли.
Уезжая, Марчевский украл у меня много ценных книг: «Охота» Вакселя; «Охот[ничий] календарь» Сабанеева — большой том, «Охота в России» Вавилова — старинное издание, библиографическая редкость, «Пульное оружие» Больдта; вероятно, и другие-
Квартиры уплотняли, в его комнату, у кухни, перешли Мейснер; в кабинет набили 10 сиделок, — они часто менялись, — постоянный шум, грязь.
...
Секретарство окончательно надоело. Поговорил с Сулимо- вым, рекомендовал вместо себя Касимовского. «Очень кстати! Я думаю назначить вас заведующим] текстильным отделом. Селезнева отзывают!» Согласился... не все ли равно... перешел в текстиль.
Зав[едующий] Селезнев — высокий здоровенный парень, веселый, добродушный, с крайне истрепанными нервами. Прошло с неделю, — сошлись, почти приятели. Сидим рядом за столом, он достает папиросу: «Нет ли у вас спички?» У меня зажигалка в виде крошечного пистолета, достал из кармана, направил на него — чик! — вспыхнул огонек, — Селезнев откинулся так, что упал со стула! Встает сконфуженный: «Я думал, вы убить меня хотите...» (?!).
Отдел перевели в дом Зайкова — на Уфимской, Селезнев
скоро исчез, я остался один.
Работы больше и хлопотливее, но напоминает В[оенно]- пр[омышленный] к[омите]т и главное — вечерние собрания очень редкие... Управление — целое учреждение: бухгалтер — немолодая еврейка — жена какой-то шишки, у нее — помощница, переписчик, — что она делала — не знаю, — нужные справки я получал из мастерских... Секретарь — Женечка Иванова — кончила гимназию с Аней; «Напишите бумажку такую-то туда-то!» (очень простенькую) — «Я не умею...» — добросовестно отвечает; у нее помощница (?). Целая куча агентов.
...
Среди новых сотрудников — много евреев, — прямо изводили. Является заведующий] бельевой мастерской: «Тов[арищ] заведующий], мастерская прекратила работу! Холодно — шить нельзя!» — «Дрова давно выписаны, — разве не получили?» — «Получили, но рабочие не желают топить ими...» — «Почему?» _ «Толсты!» — «А расколоть не догадались?» — «У нас топора нет». Вскипел: «А вы-то для чего? Доставайте, где хотите, чтоб через полчаса мастерская работала!» Заведующий] струсил, исчез.
Или приходит другой, — агент — старый, напыщенный, надушенный: «Тов[арищ] заведующий], разрешите съездить в Троицк по личным делам?» — «Пожалуйста. Кстати — заодно прозондируйте насчет шерсти». Уходит. Через час — телефон из Управления: «Вы разрешили агенту такому-то — 200 ООО р. аванс на срочную командировку и закупку шерсти?» — «Что за ерунда?! Я разрешил съездить по его делам, — аванса — никакого!» — «Он уверяет!» — «Пусть покажет письменный приказ!» Из текстиля убрали...
Случай в другом «штиле». Появляется военный, швыряет на стол мандат с особыми полномочиями. «Мне нужно 5000 полушубков!» — «Хорошо, но у нас только около 1000». — «Неправда! — гремит, хватается за наган, — я сам уже был на складе, — не менее 10 000». Пошли, лежат груды, кажется много; оказалось менее 1000, — он все же сконфузился...
...
Несмотря на постоянные уверения о наступлении всеобщего благоденствия и счастья, жить становилось хуже и хуже. Не говоря уже о терроре и неизвестности для каждого, где он будет завтра, плохо было и самым лояльным и незаметным обывателям... Квартиры переполнены, топливо и жизненные продукты добывались с большим трудом, цены росли с каждым днем. Лавки почти все закрылись, — торговля еще существовала — очень убогая на базарах и очень оживленная на толкучке, куда тащили все, что можно продать.
Новая власть, кроме всего прочего, принесла с собой сыпной тиф. Новые условия оказались весьма подходящими, — тиф распространялся в городе, перекинулся в уезд. Были приняты меры: образовано специальное учреждение — «чека- тиф»...
...
Тиф — ив тяжелой форме — продолжал распространяться, — в редком доме не было больных... Смертность большая, — в уезде некоторые деревнешки вымерли начисто. В городе открыли много лазаретов, — свободных, нежилых помещений сколько угодно.
...
В городе с осени постоянно производились ночные обыски. Для многих они кончались печально — арестом и т. д. Дошла очередь и до нас, — обошлось благополучно и кончилось оригинально.
Ночью — сильный стук в парадную дверь, — отворяем: два, три субъекта в форме, с ними две женщины. Оставили на улице стражу, входят, предъявляют приказ об обыске. «Здесь живет Ан[на] К[онстантиновна] Т[еплоухо]ва?» — «Здесь!» — «Где она?» — «На дежурстве в лазарете». — «Где ее комната?» — «Особой комнаты нет, — вот ее кровать!» — «Где ее сундук?» — «Сундука у нее нет!» — «Не может быть! Где ее книги, одежда?» — «Книги — вот; одежда вместе с нашей — в гардеробе, в комоде...» — «Что в этом письменном столе?» — «Мои бумаги, фотографии...» — «Покажите фотографии!» Вывалил целую кучу и... вся комиссия часа два рассматривала снимки!
Снимки с кроликов, котят с кошкой; щенята с нашей Ледь- кой им так понравились, что я предложил им на память о нашей приятной встрече. «Мы не имеем права брать постороннее!» — «Удостоверяю, что дарю добровольно!» Взяли, ушли; обыск кончен...
Tags: 1919 год, Теплоухов, улица Сулимова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments